Ты живешь где-то в Париже, на границе китайского квартала. Там, за бульваром Винсен Ауриоль, за рю Калле почти у самого бульвара Переферик угловая квартира на втором этаже с окнами на две ортогональные улицы твоя. Ты живешь там одна, и утром будит тебя шум китайского квартала: маленькие грузовики, привозящие в магазинчики разнообразные товары; кричащие торговцы на улицах, с самого раннего утра предлагающие свежие овощи, пряности, рыбу. Ты любишь Париж, ты любишь квартал. Но ты не любишь китайцев, что живут в квартире под тобой. Ты регулярно вызываешь жандармов, и те, обыскивая твоих соседей, постоянно находят плотно обмотанные пищевым полиэтиленом пачки марихуаны. Каждый раз ты слышишь, как гремит обыск, и как потом с криками и руганью половина большого китайского семейства погружается в синий фургон парижской жандармерии. Ты не радуешься потому, что знаешь, через пару дней их выпустят. И, поливая цветы на подоконнике открытого окна, ты грустишь, а ветер, доносящийся сюда каким-то чудом с Сены, порывами колышет твои блестящие черные волосы.
Мы встречаемся взглядами, когда ты выходишь на улицу чтобы купить свежих фруктов. Мы стоим рядом у открытого прилавка, а торговец куда-то отошел. Я сгребаю плоды в большой бумажный пакет. Упаковку сигарет, оставленную им, кладу в карман. Недокуренную дымящуюся сигарету вытаскиваю из пепельницы, вырезанной из скорлупы кокосового ореха, и сую ее в угол губ - чтобы не мешала. Хватаю тебя за руку, и мы бежим. Смеясь, перепрыгивая утренних, только что проснувшихся и еще невнимательных, выходящих из подворотен китайских котов. Расталкивая тянущих большие, груженые снедью и барахлом двухколесные деревянные телеги торговцев. Так добегаем мы до набережной Пангар Левассо, прыгаем с моста в проплывающую под ним баржу, и долго-долго лежим на куче мягкого песка, что она перевозит, держась за руки, смеясь, разглядывая и показывая пальцем на висящие в голубом небе затейливые пузатые облака. Вечером баржа подходит к пристани где-то далеко за городом. Мы выбираемся с нее и идем вдоль берега: я вижу вдалеке за деревьями высокий холм, с которого хороший вид на реку. Там я выкатываю содержимое пакета на траву и мы, любуясь закатом, кушаем фрукты; я, лежа на животе, закуриваю, крутя в руках желтую, папирусного цвета пачку с большим красным иероглифом посередине. Ты крепко держишь персик. Я смотрю на твои длинные тонкие, не ведающие ручной стирки и тяжелой работы пальцы. На бархатную, но прозрачную так, что под ней видна сеть тонких вен, кожу рук. На сливового оттенка аккуратные ногти. Ты кусаешь персик, и сок течет по твоему подбородку. Ты смеешься и вытираешь его краем фиолетового платья.
Закат пылает в твоих глазах, и я, отвернувшись, закуриваю еще одну.
Кустарник рядом хрустит, из него к подножью холма выковыливает старая француженка. Она в ветхом, вероятно, когда-то очень модном дамском сюртуке, длинной коричневой юбке. На голове ее вязаная крючком, крупнопетельная шляпка с полями, провисшими от времени. Женщина улыбается и машет нам.
"Bonsoir, madame", - приветствую я ее.
"Bonsoir", - бодро отвечает она, - "Как же вы попали сюда, молодые люди?"
"На барже, мадам. Мы приплыли сюда на барже. Быть может вы видели ту баржу в лье вверх по течению отсюда, что привезла песок? Подскажите, мадам, как нам теперь добраться до станции?"
"О-о-о, молодые люди, это очень далеко. Нужно пройти через этот лес. Идите от заката, чтобы солнце светило вам в спину. И через три часа вы найдете ручей и тропу, что идет вдоль него. Идите так, чтобы ручей был по левой стороне. Вскоре вы найдете поляну, где сможете посидеть и отдохнуть. Право, там даже есть скамья".
"Спасибо, мадам. А как же нам оттуда добраться до станции?"
"Это не вызовет проблем, молодые люди. Идите дальше по тропе, и вскоре выйдете к станции. Но будьте осторожны, лес таит в себе опасности!"
"Не беспокойтесь, мадам, мы не боимся белок, а против злого волка у нас есть секретное оружие", - с этими словами я надуваю бумажный пакет и со всей силы бью по нему ладонью. Раздается громкий хлопок. Он эхом разносится по лесу. Я громко смеюсь.
Старая француженка качает головой и исчезает в чаще.
"Пойдём!" - говорю я и, взяв тебя за обе руки, поднимаю с земли. Ты отряхиваешь платье, и мы идем.
Темнеет, и лес наполняется волнующими звуками. Ночные цикады таинственно поют вокруг. Их круг настолько плотный, что, кажется, они везде. Мы идем по кустам, хрустим ветками, хлюпаем сырым мхом, держимся последних лучей заходящего солнца, что светят нам в спины. Ты устала. Спустя час твое платье порвано, зацепилось за корягу, что торчала из земли. Под твои сливовые ногти забилась грязь. Ноги расцарапаны. Ты хватаешься за влажные стволы деревьев, а потом вытираешь лицо, развозя по нему сор. Ты уже не радуешься. Я иду впереди, проламывая и выбирая дорогу. Подаю на сложных местах тебе руку. Ты не злишься, но ты устала. Солнце заходит совсем, и теперь мы проламываемся сквозь чащу в темноте, лишь интуитивно сохраняя направление. Я смотрю на тебя. Ты хорошо держишься. В тусклом свете заслоненной ветвями полной луны светятся лишь твои белесые ноги и в глазах блестит коктейль решимости и страха, что бывает лишь у редких женщин.
Я останавливаю тебя рукой, упершись в плечо.
"Слышишь?"
Там где твое лицо, блеск исчезает и появляется снова - ты хлопаешь глазами.
"Это ручей!" - мы устремляемся на шум.
Вот он! Он звенит, долгожданный, сияющий под луной и желанно прохладный. Ты падаешь на колени, несмотря на грязь, и, держа двумя руками длинные волосы, наклоняешься к воде, жадно пьешь ее, комично хлюпая. Я тоже пью. Потом вытираю водой твое лицо - смываю грязь - пытаясь разглядеть его в темноте.
"Идем", - говорю я, - "Здесь влажно и промозгло от ручья, сидеть может быть небезопасно. Старуха говорила, что впереди должна быть скамья, мы отдохнем там".
Я помогаю тебе подняться. Мы выбираемся на тропу. Она довольно широкая. Ветви деревьев, стоящих по обе стороны не дотягиваются друг до друга, и поэтому свет луны свободно проходит сюда. Тропа хорошо освещена. И это придаёт сил. Ты идешь рядом со мной. Я вижу, что в глазах твоих уже нет страха. Ты берешь меня за руку. Вдруг в глубине леса раздается треск - что-то проламывается сквозь ветви. Ты пугаешься. Хруст дополняется воем. Животный, пронизывающий и голодный он где-то очень близко. Мы ускоряем шаг.
Я вижу впереди просвет – это поляна. Одновременно позади нас, вдалеке появляется свечение, слабый рокот доносится сюда. Это мотоцикл!
«Смотри!» - говорю я тебе и указываю на свет, - «Возможно это местный житель, и он подвезет нас до станции».
Мы стоим и ждем. Свет фары приближается, рокот усиливается. Я выхожу в центр тропы и в приветственном жесте вскидываю руку. Мотоцикл проносится между нами, задевает тебя и сбивает с ног меня. Не сбавляя скорости, он удаляется и исчезает впереди за поворотом. Сразу, развернувшись, вылетает из-за него и появляется снова. И позади нас я так же слышу нарастающий рокот.
«Бежим!» - я вскакиваю с земли и хватаю тебя за ушибленную руку, - «На поляну! Там проще обороняться». Мы бежим по тропе, нас нагоняет шум старых двигателей. В последний момент мы успеваем вбежать на поляну, и мотоциклисты проносятся мимо. Они разворачиваются, заходят по окружности. Приближаются. Я приседаю и судорожно ощупываю в темноте землю. Есть! – выковыриваю из травы небольшой, размером со среднюю дыню валун. И когда мотоциклисты подъезжают близко, у меня есть чем им ответить. Они врезаются в нас, но получают весомый отпор. Мы так же брошены на землю. Поднимаемся. Камень куда-то отлетел. Нет времени его искать. Я бью ногой по скамье – старуха не обманула, скамейки тут действительно стоят – выламываю доску. Она в моих руках. Мотоциклисты приближаются справа и слева. Настает решающий момент. Ты прижимаешься ко мне… Просыпаюсь.

Сердечный сосед лучше бессердечного брата
Если бы люди знали, как приятно ходить по крышам, они бы давно перестали ходить по улицам
Слабый человек, когда он считает, что попал в капкан, опаснее любого забияки в буяна!
Если ты сделал добро — скрой; если тебе сделали добро — расскажи
Свинья всегда свиньей останется

Когда любишь, хочется что-то делать во имя любви. Хочется жертвовать собой. Хочется служить.
Вата — все эти ваши расклады.
Есть лишь одна надежда — на новый день, новый день.
Как мало нужно, чтобы взволновать сердце мужчины, стареющего мужчины, у которого воспоминания переходят в сожаления!
Это снаружи я произвожу впечатление человека, довольного своей жизнью. Но внутри, под внешним лоском, правит отчаяние
Когда мы говорим, что кто-то нам нравится, на самом деле это не так. Нам нравится не человек, на самом деле это мы сами себе нравимся такими, какими становимся, общаясь с ним.
Будь хвостом доброго дела, но не будь головой злого.
Женщина без стыдливости, что пища без соли
Все претерпевают изменения, мадам. Это правило, от которого никто не отклоняется.